Муниципальное бюджетное учреждение «Центр Культуры» г.Белокуриха
Летят утки
Тырышкина Людмила
«ЛЕТЯТ УТКИ»
Ах, война, что ты, подлая, сделала?»
Булат Окуджава.

Во время Великой Отечественной войны 1941-1945 годов моя старшая сестра, Елена Копылова, жила и работала в селе Верх-Обском Смоленского района Алтайского края. Летом 1943 года отец отвёз меня в Верх-Обское к Лене, так как в нашей семье Рябовых, кроме меня, ещё было четверо детей. Жили мы в селе Черновой, и было очень голодно.

Из воспоминаний сестры Лены: «В обеденный перерыв иду с работы на квартиру, где жила. Работала я тогда заведующей Верх-Обским отделением от Бийского торга, возила из Бийска продукты на лошади. Смотрю, по дороге кто-то потихоньку едет на белой корове. На телеге сидит маленькая девочка в платочке, а рядом с телегой шагает, прихрамывая, мужчина. В сердце что-то ёкнуло. Присмотрелась, а это, оказывается, тятя. Я побежала навстречу: «Тятя! Да как же ты надумал в такую даль ехать на корове?». А он заплакал и говорит: «Умирать с голоду, дочка, не хочется!». А ты, Люся, сидишь на телеге. Я, плача, кинулась к тебе. Ты такая хорошенькая была, но худенькая…».

Летом 1943 года мне не было ещё шести лет, но я хорошо всё помню. Ехали мы от Черновой до Верх-Обского почти два дня. Телега скрипела, корова шла медленным шагом. Когда подъехали к селу Точильному, тятя решил переночевать. Жители села, к кому он просился, нас не пустили. О селе Точильном ходили плохие слухи – там не любили «чужаков». И мы ночевали в поле. Ночью было холодно, и тятя укрывал меня всю ночь, чтобы я не простудилась. Он накосил травы, мы лежали на ней на телеге и долго смотрели в звёздное небо. Было столько ярких, крупных звёзд! Мы долго не могли уснуть. Теперь-то я понимаю, почему тятя не спал: ночь, поле, темнота, мало ли кто мог и подойти…

А я не спала потому, что было очень холодно и на звёзды любовалась: «Тятя, а на звёздочках кто-нибудь живёт? - «Конечно! Ну, не одни же мы с тобой». И он тихо начал петь мне песню о каком-то бедном мальчике-сироте, который шёл по улице и дрожал от холода, никому он был не нужен, голоден и раздет. Я запомнила только один куплет из этой песни:

                         Шла дорогой той старушка,
                         Увидала сироту,
                         Приютила и согрела
                         И поесть дала ему…

Наконец, под эту грустную песню я уснула. Разбудил меня тятя рано утром. Запомнила, как всходило огромное, красное солнышко, пели птички. Мы что-то поели и поехали.

Сестре Лене было в то время двадцать четыре года. Она, сердечная и добрая по характеру, всеми силами помогала своим родным. До моего приезда в течение двух лет у неё жил мой брат Ванюшка. Я прожила у неё полтора года. Конечно, моё присутствие приносило ей много тревог и забот – одеть, обуть, накормить. Ослабленные дети часто болели, меня эта участь тоже не обошла. Она с горечью вспоминала:

«В ноябре 1941 года ты, Люся, заболела скарлатиной. На лошади везу тебя в районную больницу в село Смоленское. На улице страшный мороз, а у тебя температура высокая. Я без конца укутываю тебя в санях тёплым одеялом, а ты задыхаешься и сбрасываешь с себя одеяло. Думала, что живой тебя не довезу.… Поплакала же я из-за тебя, милая моя сестричка! Положили тебя в больницу, я часто к тебе приезжала, продукты тебе возила. А мне потом, когда тебя выписали, женщина, которая с тобой в одной палате лежала, сказала: «Зря ты ей всё возила, продукты ей не отдавали…». Я опять в слёзы, тебя было жалко. Плохо ела, очень слабенькая была. Господи, есть ли предел человеческой подлости? У больного ребёнка еду забирать?», - И Лена, рассказывая об этом, спустя шестьдесят пять лет, снова горько заплакала.

В Верх-Обском мы жили в небольшой комнате вместе с семьёй Черномырдиных. Тётя Даша, хозяйка квартиры, была ровесницей Лене, обе работали, а мы с её дочкой Валей, моей ровесницей, целыми днями были предоставлены сами себе. Помню, как нам доставалось за то, что мы убегали на берег Катуни. На эту реку и сейчас-то мне страшно смотреть! Местная ребятня у берега делала заводи, где мы купались. Но без несчастных случаев не обходилось, были случаи, когда дети тонули в реке. А однажды нас, ребятню, завалило – обвалилась часть берега. Двое детей погибли, мне повезло. Часто я с ребятишками лазила на местную каланчу. Что за каланча была – не знаю. В то время она казалась очень высокой, сейчас её в селе нет. Лена с тётей Дашей очень боялись за нас.

Жили мы вчетвером. Иван Черномырдин и Павел Копылов (их мужья) были на фронте. Пришло лишь одно письмо от Ивана, в котором он писал, что попали они вместе на Ленинградский фронт и можно ли выжить в этом аду? Иван выжил, вернулся в конце войны с несколькими ранениями, о Павлике (так ласково звала его Лена) не было ни слуху, ни духу…

Каждый день с тревогой ждали весточку с фронта. Помню, вечерами при керосиновой лампе Лена заводила свой патефон (у неё было много пластинок), ставила пластинку с песней «Летят утки»:

                        Летят утки, летят утки и два гуся.
                       Ой, кого люблю, кого люблю, не дождуся.
                       Приди, милый, приди, милый, стукни в стену,
                       Ой, а я выйду, а я выйду, тебя встрену…

И подруги, обнявшись, плакали… Я и Валя, притихнув, сидели на русской печке за занавеской и тоже начинали плакать.

Елена и Павел Копыловы (1938 г.)

Долго ждала Лена своего Павлика: ни писем, ни возвращения, ни похоронной… Она рассказывала мне в 2006 году: «Как я его ждала! Хороший он был, мы любили друг друга. Он работал главным бухгалтером в Верх-Обском совхозе. Провожала его на фронт до Бийска, очень плакала, а он меня обнимал и всё успокаивал: «Я обязательно вернусь!» Вот сейчас песню поют, она называется «22 июня» - как будто о нас».

Со слов Лены я записываю четверостишие из этой близкой её памяти и сердцу песни:


                     Двадцать второго июня,
                    Ровно в четыре часа
                    Киев бомбили, нам объявили,
                    Что началася война…

Моя сестра Лена, которую я очень любила и которая заменила мне рано умершую мать, знала и пела много песен. Пела она тихим, ласковым голо-сом. Она прожила восемьдесят семь лет, последние три года после инсульта жила у меня, и мы в разговорах часто возвращались в далёкое военное время: «Много мне в жизни плакать пришлось, судьба, видно, такая… А вот, Люся, эту песню ты, конечно, не знаешь, её никто не поёт». Она долго ищет её в па-кете, где собраны какие-то её бумаги, письма, адреса, документы, фотографии, песни – я понимаю, что в этом пакете вся её жизнь. Подаёт мне листок, читаю:

                     Разошлись в обстановке военной,
                     Когда землю терзали враги.
                     На прощанье ты мне говорила:
                     «Для меня ты себя сбереги!».
                     Вспоминаю я старую грушу.
                     Где наша встреча часто была,
                     Где ты, где ты, моя дорогуша,
                     Черноглазая чайка моя?
                     Вспоминаю те тёмные ночи,
                     Часто видишься ты мне во сне,
                     Твоё имя в лесу перед боем
                     Вырезал я ножом на сосне…

Листочек, на котором записаны эти простенькие, незамысловатые слова, - старый, обтрёпанный по краям, свидетельство далёкого прошлого. Грустно всё это до слёз…

Лена так и не получила похоронное извещение на Павла Копылова. После войны она писала в Центральный архив Министерства обороны СССР в город Подольск Московской области. В ответном письме было сообщено: «Рядовой Копылов Павел Михайлович, 1916 года рождения, пропал без вести в феврале 1943 года. Сведений из воинской части не поступало. 23 декабря 1955 года». Подпись неразборчива. Вот так! Вроде бы человека и не было.

Ребята довоенного времени_1935_В центре Павел Михайлович КопыловСмоленский райвоенкомат многие годы упорно отказывался поместить фамилию Копылова Павла Михайловича на памятнике в списке погибших в Великую Отечественную войну в селе Верх-Обском, откуда Павел ушёл на фронт, ссылаясь на то, что не сохранился архив. Наконец-то, после долгих хлопот его фамилия была выбита на этом скромном сельском обелиске. Муж моей сестры погиб за Родину, было ему двадцать шесть лет, и всю жизнь она его оплакивала.

Теперь нет в живых моей дорогой сестры Лены, давно нет того патефона, не сохранились старые пластинки, но слова из песни «Летят утки» мне никогда не забыть:

                         Летят утки, летят утки и два гуся,
                        Ой, кого люблю, кого люблю – не дождуся…


Людмила Тырышкина