Муниципальное бюджетное учреждение «Центр Культуры» г.Белокуриха
Захар
Владимир Иванов
ЗАХАР
(быль)

В морозный зимний день Захар с сыном Иваном пришли на свою мельницу раньше обычного. Они решили осмотреть и привести в порядок мельничный постав. Все свободное время отец и сын проводили на мукомольне. Как говорила жена Захара Анисья: «Пропадают там дённо и нощно». Трудными и неспокойными были прошедшие годы не только для Захара и его семьи. Испытанием выпали они на долю всего русского народа. То царь-батюшка сложил свои полномочия, то Временное правительство не смогло совладать с тем, что происходило в стране. И как завершение всему грянула Октябрьская революция семнадцатого года. Красным огненным колесом прокатилась она по государству Российскому, подминая и круша всё на своем пути, и особенно укоренившуюся годами крестьянскую жизнь. С января восемнадцатого года в Бийске начало постепенно устанавливаться большевистское правление, а в июне того же года в Бийском уезде власть захватили белочехи.

Не успели от этого опомниться, как осенью того же года, в конце ноября, в сибирском городе Омске произошел переворот. Власть взял в свои руки морской офицер Колчак. До наших предгорий докатился слух, что он, якобы, адмирал флота. А еще люди сказывали, что он будто бы стал Верховным правителем России. Между тем, по всей Сибири, жизнь шла своим чередом.

На дворе зима девятнадцатого года. Белокуриха, небольшая деревенька, прижавшаяся к отрогам Чергинского хребта Алтайских гор, укрыта снегом, словно стяженным бело-серебристым одеялом. Прошли уже крещенские морозы, но еще долго-долго завывали ночами бураны да метели.

В начале марта нет-нет, да стали появляться долгожданные признаки оттепели - первые сосульки. Весна была не за горами. Скоро к Захару потянутся люди, которые занимаются хлебным делом, хотя их становится все меньше и меньше. Некоторые даже начинают сворачивать свое дело из-за неспокойного времени. Это раньше, до революции, хорошо было. Приезжали на мельницу гости из Бийского уезда - так в старину называли купцов. Летом они закупали муку, хранили в амбарах, а зимой на санях по торной дороге - знаменитому Сибирскому тракту, по которому проходили тысячи ссыльных и каторжан, - везли её на Урал на известную во всей округе Ирбитскую ярмарку.

А тут в Белокуриху зачастили колчаковские полномочные. Одно время были даже на постое у Захара. Он тогда отдал им все свои запасы сушеной и вяленой рыбы, да в придачу несколько мешков муки. По всему Алтаю прошел слух, что ранней весной будет всеобщая мобилизация в армию Колчака - воевать против большевиков, против своих братьев и отцов.

Захар на мельнице работал по совести - надеяться ему было не на кого. Дети - Исай, Васеня, Мария, кто они? - молодая поросль, а самой младшенькой, Ефросиньюшке, еще и десяти нет. Кому они нужны? Кто их поднимет? Только он - Захар. Из ребятишек самый старший - Иван. Он подрос, вытянулся, окреп. Хороший помощник, смышленый да деловитый! Да как дальше сложится его судьба, одному Богу известно. От службы в Белой Армии всеми правдами и неправдами, сына удалось отстоять, ну а призыва к Колчаку ему, видно, не миновать. «Да... совсем неспокойно стало у нас на Алтае, - думал Захар. - Вот и партизаны появились после восстаний в Змеиногорском уезде, а чуть позднее и в селе Черный Дол. Народу-то тогда много полегло. Как бы Иван-то, да его закадычные дружки не попали в эту передрягу».

Захар отложил инструмент в сторону и глубоко задумался. Затем не спеша подошел к ящику, в котором оставалась пригоршня муки еще с осеннего помола и опустил в него руку:

- Вот, сынок, погляди! Рука-то стала белой от муки. Видишь? А суть-то не изменилась, она так и осталась рукой. Как это мужики-то наши понять не могут. Красный ты или белый - нет разницы. Прежде всего, нужно всегда оставаться человеком и разуметь всё по-человечески. Меня этому еще мой дед учил. Он замолчал и потом едва слышно со вздохом добавил: «А это не просто».

Захар отвернулся к замерзшему окну, покачал головой и загадочно хмыкнул, удивляясь своим мудрствованиям, и снова погрузился в глубокое раздумье: «А что эта власть принесет нам, работящим людям?». Он стряхнул муку, накинул полушубок, и молча вышел на крыльцо мельницы. Обжигающий морозный воздух ударил в лицо. Вскоре за ним вышел и Иван:

- Ну что, батя, на сегодня хорош? А то мы с ребятами договаривались встретиться.

- Ну, надо, так надо! Ступай с Богом, - по-доброму по-отцовски сказал Захар, доставая кисет.

Иван юркнул за угол мельницы и был таков.

Коренастый мельник не спеша сошел с высокого крыльца и пошагал по натоптанной дорожке к речке чуть ниже своей плотины. Снег под валенками приятно поскрипывал. Над водой дымчатой поволокой стелился пар. Здесь речка даже в самую студеную пору журчит себе и не замерзает. А вокруг камней появилась толстая наледь, припорошенная снегом, и стоят они украшенные снежными шапками, будто бы большие сказочные грибы. А вокруг них темными омутами кружит холодная вода горной реки, словно неведомая сила, возжелавшая сбить человека с пути. Так стоял Захар какое-то время в оцепенении, словно завороженный вглядываясь в эти водовороты неспокойных потоков, и снова, и снова всплывала в его сознании мысль: «Вот и нашу жизнь закружила жутким водоворотом и что она принесет нам, простым людям, эта хваленая новая власть?».

В его доме замерцал неяркий огонек от зажженной лампадки. Он манил к покою. А из трубы устремлялся в небо зыбкий синеватый дымок. «На мороз, - отметил Захар, - пора идти. Там жена, видно, над ужином хлопочет». Совсем свечерело. От теплого дыхания отвороты его полушубка покрылись налетом заиндевелого куржака. Еще раз бросив неспешный взгляд на воду, он повернулся и пошел извилистой тропинкой на огонек.

* * *
Захар Логачёв был выше среднего роста, широк в плечах, имел крепкий торс и сильные руки. На своей мельнице он мог взять два мешка муки по три пуда каждый и без особых усилий положить их на телегу. Он был человеком ровного характера, но иногда, как говорили мужики про него, «если ему попадет вожжа под хвост, то уж держись». Как-то однажды, «слегка пображничав» с мужичками, Захар пришел домой далеко за полночь. Его любимая жёнушка, Анисья Илларионовна, замешкалась, чтобы открыть ему сенишную дверь, так он не стал ждать, а снял её с петель. Потом конечно покаялся перед своей супружницей, долго корил себя за это, пока все не перемололось жерновами времени.

У таких людей, как Захар, была крестьянская жилка. От постоянного пребывания на природе, от почитания старших, от любви к труду, привитой ещё сызмальства, складывался его характер, нутро, как говорили сами крестьяне. И чем старше он становился, тем все больше и больше набирался опыта, духовной силы, жизненной мудрости в той непростой жизни.

Он прочно стоял на земле, как дерево с могучим корневищем. И не случайно на последнем сходе села, еще до всех этих событий, большинством голосов его избрали старостой Белокурихи. У Захара была двухпоставная лопастная мукомольная мельница. За помол с ним рассчитывались медом, маслом, иногда мануфактурой, а в основном зерном, которое перерабатывал в муку.

У мельницы пойма речки Белокурихи заливалась водой. По этому рукотворному водоему плавали на лодках. Рыба водилась всякая и в большом количестве: пескарь, чебак, хариус. Мельник, бывало, поставит плетеную из лозы корзину под шлюз, и через некоторое время она уже полна рыбой. Деревенским мальчишкам в летние дни было здесь вольготно. С утра до вечера пропадали они на этой запруде, ловили рыбу, купались и загорали.

* * *
В одну из летних ночей Захару привиделся странный сон, который в дальнейшем станет пророческим в его судьбе. В ту ночь он проснулся мокрым от пота. Потихоньку одевшись, чтобы не разбудить жену и детей, он вышел из дома. От речки, укутанной в туман, исходила прохлада. Было тихо, и только вода на перекатах нарушала это спокойствие. Захар спустился к быстринке и обдал лицо несколькими пригоршнями холодной обжигающей воды, которая сразу отрезвила его ото сна. Придя в себя, он размышлял: «Да, время-то какое... Идет война... Все грабют, жисть человека ничо не стоит... Быстрее бы закончилась вся эта неразбериха...». Вернувшись во двор и увлекшись работой в подворье, Захар и не заметил, как совсем рассвело. А потом позвала его жена на завтрак. Он снова спустился к речке, ополоснул руки и зашел в дом.

- Слышь, Анисья, - сказал Захар, пододвигая скамейку к столу. - Чо-то сёдни мне почивалось не ахти. - А чо случилось-то? Я слышала, ты стенал, - поддержала разговор жена, накрывая на стол. Она положила из чугуна в миску картошку, только что снятую с огня, и сдобрила её луком, поджаренным на свином сале. Захар взял со стола буханку хлеба, приложил её аккуратно к груди и отрезал несколько больших ломтей.
- Сон мне привиделся, не доведи Господи, уж больно страшный какой-то. Будто я в белой рубахе траву кошу в нашем ложке. А день выдался, просто чудо! Вдаль смотрю и вижу, как небо с землей сходятся, а краев не видно - все в голубой дымке. Вглядываюсь я, а сам думаю: «Какие места-то у нас привольные, нам бы жить, да радоваться, а мы... то белые, то красные..., всё живем в распрях. А красота-то у нас какая, любо-дорого глянуть». И вдруг из-за нашей горы показались тучи, а потом и совсем все небо заволокло. Налетела верховка и своей тяжестью придавила высокие травы к земле, образуя волны. И вот откуда не возьмись, налетели на меня огромные птицы - не то коршуны, не то воронье. Едва успевал отмахиваться. А потом одна из них как-то изловчилась, да как схватит меня за плечо. Боль была, ну просто адская. Тут я и проснулся...

- Приснится же всякая ахинея, - сказала Анисья, - вон все небо заморочало, погода меняется, вот и на душе нехорошо. Но это ненадолго - разведрится.

- Ну, ты, мать, тоже скажешь - «ахинея». Хоть стой, хоть падай! - взволнованно ответил Захар.

- Ты давай ешь, а то все остынет. Молча поели. Картошка была вкусной — хрушкóй да рассыпчатой. Потом пили темный чай из настоявшейся свежезаваренной душицы со смородишным вареньем.

***
Случилось это поздней осенью двадцатого года. В последние дни хозяин мельницы почуял что-то недоброе. На сердце было тревожно, тягостные мысли одолевали его.

Предчувствие Захара никогда не подводило, не подвело и на этот раз. Действительно, вскоре в Белокурихе появились вооруженные люди, выдававшие себя за красноармейцев каракорумского отряда. Нашлись люди, которые обвинили Захара в кулачестве и в связи с белыми бандами, которые прятались по лесам. Узнав об этом, к нему пришли тогда в дом те служивые в надежде поживиться чужим добром.

В сенках висели небольшие тушки поросят, еще не прибранных в зиму. Кто-то из служивых ловким движением рубанул шашкой по сыромятному ремню, на котором висела одна из тушек. Без стука вошли в саму избу. Увидев Анисью у кухонного стола, небрежно бросили поросенка на стол и приказали: «Жарь!».

Всех детей, которые были дома, заперли в горнице, а главу семьи втолкнули в свободную комнату и наглухо закрыли дверь. Там устроили ему порку плетьми, но не так-то просто им удалось это сделать: произошла страшная потасовка.

Потом, накинув первую попавшуюся одежонку на иссеченную спину Захара, вывели его во двор, заломили руки за спину и повели, огибая гору, в небольшой ложок, а жене сказали:

- Найдешь 300 рублей - живым будет твой мельник, а не найдешь - хана ему!

Анисья бегала по дворам, просила помощи у соседей, да кто столько даст. Сумма по тем временам небольшая, но наличных денег у крестьян не было.

Когда выводили Захара за ворота родного двора, ему не дали толком проститься ни с женой, ни с детьми.

Несколько служивых пошли впереди, Захар шел за ними по стерне родного косогора, остальные - сзади. На некоторых лицах зияли отметины Захаровского неуемного характера. Улучив удобный момент, он обернулся - внизу под горой, как на ладони, остался клочок кровной родной земли, дом с семьей, а чуть выше по течению реки родная, как мать, кормилица - его мельница. Его руки были туго связаны грубой веревкой, на лице кровоточили ссадины от побоев, от запекшихся рубцов вся спина горела огнем, но еще больше мучил и терзал его душу один вопрос, который жёг сознание, словно каленым железом: «За что? За что? Кому ж я дорожку-то перешел на косом броду, - в сердцах рассуждал Захар сам с собой. - Вроде, со всеми ладил, как говорится, жил подобру-поздорову, а меня, раз, и в кулаки. Да кто ж такое удумал - кулак? Взаправду, в молодые-то годы вместо подушки кулак под голову подкладывал, батрачил на свою жизнь от зари до зари. Кулак!? А где ж вы раньше-то были, солдатушки - бравые ребятушки?». Перед его взволнованным внутренним взором промелькнули картинки былой жизни: вот мать целует его, маленького, в макушку, а тут с батей ловят рыбу, ставят мельницу, как повстречались с Анисьей... «Да... Славное было времечко...».

Пришлые чужаки завели бывшего старосту за небольшой околок, со стороны Белокурихи их стало не видно. В околке росли молоденькие березки, тальник вперемешку с кустарником, кое-где виднелись тяжелые гроздья красной калины. Захар узнал это место, которое видел во сне, и всё стало ясно. Бойцы развязали ему руки и встали вокруг него. Он стоял и растирал затекшие запястья рук.

Там, в логу, было тихо и спокойно. В низине стоял небольшой стожок сена, а рядом с ним приметочек, осевшие от осенних дождей, огороженные жердями. А еще чуть ниже паслись чьи-то спутанные лошади. Солнце клонилось к закату. Захар бросил взгляд на бескрайние поля и внутренне сам у себя спросил: «Для чего же человек живет? Чтобы воевать, да по лесам прятаться? Нет... Видно, лучше-то и не придумаешь, как заповедовано Богом, да дедами нашими: жить бы нам, хлеб растить да детей...».

Взрыв хохота разношерстно одетых бойцов, изрядно подогретых «зелёным змием», вернул его в действительность. Он понял, что ему отсюда не уйти, но у него была возможность сойти с этой горы живым: Захар мог бы упасть на колени и вымолить у них жизнь, мог бы сторговаться с ними и просто её выкупить. Но он не сделал этого, до конца оставаясь честным перед собой и своей жизнью. С добрым именем он уходил в вечность со своей правдой, исходившей из корней родового древа.

***
В небольшом стареньком доме, который стоял на пригорочке, жила одинокая женщина. Сквозь рассохшиеся доски в сенях она, затаив дыхание, видела, как Захара со связанными руками какие-то военные люди повели в соседнюю ложбинку, где был небольшой околок. Она затворила дом и поспешила к Анисье, чтобы рассказать ей об этом. Но когда запыхавшиеся женщины добрались до околка, всё было кончено. Бойцов там уже не было.

Захар лежал в обагренной траве. Он ещё различал голоса и самый родной из них, голос своей жены Анисьи Илларионовны и даже попытался сказать: «Прости», но сил не было. Больше он ничего не слышал, провалившись в кромешную тьму.

С истошным воплем «Захар!..» в беспамятстве рухнула Анисья на его тело. По всей округе, по всем логам да отрогам прокатился этот крик, содрогнув тишину. И эхо в горах повторило: «Захар!.. Захар!..».

Потом ночью в логу, хоронили Захара Тимофеевича. Тайно, при свечах. Люди были напуганы, поэтому своего старосту провожала в последний путь небольшая горстка селян.

Несколько дней трава на том месте была еще потемневшей, но потом заморосили осенние дожди. Пошел снег, а весной омыли траву ручьи, и она снова стала сочной, набирая свой привычный цвет. И казалось, что от недавней трагедии не осталось и следа, но это не так.

Прошло почти сто лет, но люди хранят в памяти то событие двадцатого года. И, слава Богу, что светлое имя Захара не забыто. Непокоренным, с несломленным духом он достойно принял мученическую смерть. Человека можно уничтожить, но нельзя победить...

Владимир Иванов